Татьяна Латукова. Ведьма в лесу

Серия детективных романов «Ведьма». Книга первая

30. Старые чесоданы

Кирилл опаздывает. Я волнуюсь.
Пять минут. Десять. Пятнадцать.
Можно мне палату с мягкими матрасами на стенах?
Четверть часа – и ко мне лихо подкатывает старенькая девятка. Кирилл позаимствовал «жигули» отца. Хвостов нет, и мы отправляемся на покорение подмосковных просторов.

Есть крохотный шанс, что нечто неизвестное прячется на родительской даче. В детстве мы проводили там много времени, но когда мальчики подросли, традиция проводить выходные на даче сошла на нет. Может, на даче осталось что-нибудь от мамы? Может, найдётся какой-то артефакт, который поможет мне найти смысл в происходящем?

Евгений Рогальский занимался ландшафтным дизайном ещё тогда, когда слова «ландшафт» и «дизайн» использовались исключительно в переводах английской литературы. Сначала его увлечение заключалось в отсыпке дорожек цветным гравием с подбором оттенков и размеров камушков. Затем он плавно переключился на посадку кустарников, которым можно придавать забавные формы. Потом в дело пошли многолетние цветы, расцветавшие террасами в зависимости от времени года.

Над отцом смеялись все соседи. Картошка и свёкла, кабачки и помидоры, клубника и смородина – вот, что нужно, овощные и ягодные заготовки составляли гордость разумных дачников. При виде зелёного газона и цветнков люди крутили пальцем у виска, считая, что у отца не все дома. Некоторые болтали, что такие буржуазные порывы указывают на значительные нетрудовые доходы, хотя жили мы не богаче остальных.

А когда началась эра разорения и, наоборот, больших денег, бывшие огородники потянулись к отцу за советами насчет альпийских горок и прудиков с золотыми рыбками.

Старый домик на участке в двадцать соток был построен одноруким ветераном войны с помощью Божьей матери и соседей. Мой отец ещё в молодости купил соседний клочок земли, надеясь, что ему хватит сил поднять солидный дом – обязательно сруб, с печкой, и с резными ставнями на окнах. Но годы шли, а до дома руки не доходили. Когда после смерти ветерана его сын-алкаш стал продавать наследство, отец, не особо раздумывая, расширил территорию, а заодно и домиком обзавёлся.

Домик выглядит откровенной развалюхой, особенно на фоне новоделов соседей. А вот участок полон красоты и ухоженности: на клумбах алеют последние осенние цветы, пруд под яблонями аккуратно вычищен, на дорожках нет ни одной сорной травинки. Значит, отец приезжает сюда и следит за садом.

Перебравшись через забор и покопавшись под крыльцом, я вытаскиваю связку запасных ключей. Двери домика открываются методом «дёрни посильнее», можно обойтись и без ключей, но оставлять машину на улице неудобно, а ворота запираются на солидный замок.

Внутри домика царит запустение, ничто не напоминает об идеальной стерильности квартиры. Отец не приезжает сюда с ночевками, пользуется одним комплектом посуды и электрическим чайником. В кухне протёрт колченогий стол, а вот все остальные комнаты покрыты многолетним слоем пыли.

Кое-как ликвидировав культурный слой с дивана и усадив на этот исторический предмет мебели Кирилла, я отправляюсь на поиски чего-нибудь где-нибудь.

Увы! Старый шифоньер и буфет в большой комнате пусты. Заполненный старыми журналами шкаф в маленькой комнате вообще исчез, оставив после себя светлый след на полу. Стол-шкаф в кухне может похвастаться тремя старыми и заросшими мхом кастрюлями. Ничего. Ни бумажки, ни записочки, ни фантика. И даже мышиные дыры, ведущие под пол, производят жалкое, брошенное впечатление. Видимо, здесь отец придумал теорию всеобщего одиночества. Обстановка располагала.

Попробовав складную лестницу на прочность, я забираюсь на чердак. Раньше там хранились банки и старые шмотки. Но те времена канули в лету – чердак тоже пуст. Лишь в дальнем углу плесневеет два старых тряпичных чемодана.

Оповестив Кирилла о находке, я натягиваю на нос воротник водолазки, чтобы не вдыхать плесневелый воздух (кто знает, что тут вывелось, на чердаке этом). Подтащив верхний чемодан поближе к маленькому разбитому окошку, я дёргаю заржавевшую молнию, она никак не хочет поддаваться, и после моих рывков замочек клинит окончательно. Зато расползается ткань крышки, и передо мной открывается коллекция истлевшего текстиля. Когда-то это были половички ручной работы, но теперь слежавшаяся масса – объект на выброс.

В носу чешется, и я громко чихаю. Весёлый голос снизу желает мне здоровья, и я приободряюсь. Я не трусиха, да и в местах куда страшнее мне бывать доводилось. Но как-то не хочется оправдывать теорию всеобщего одиночества не хотелось. Я кричу ответное «Спасибо!» и переключаюсь на второй чемодан.

Не заморачиваясь с молнией, я уверенно дёргаю крышку, и старая материя разъезжается точно по клеточкам. Внутри оказываются пакеты с ленточками, тесемками, кружевной каймой. Забытая кладовая рукодельницы – и доказательство неумолимости всеразрушающего времени.

Под пакетами лежит прямоугольная жестяная коробка, на удивление, не сильно проржавевшая. Сырость не добиралась до самого низа, да и пакеты давали защиту от влаги.

Крышка новогоднего подарка никак не поддаётся, приходится постучать коробкой по балке и слегка её помять. Сломав ещё пару ногтей, я добираюсь до содержимого коробки и издаю радостный вопль. Внутри собраны конверты, открытки, отдельные листочки, и на самой верхней открытке читается сильно продавленная надпись «Дорогой Машеньке». Бумажное сокровище в плохом состоянии – пожелтело, покоробилось, полуистлело. Но всё-таки сохранилось!

Осторожно подцепив открытку, я переворачиваю её и разочарованно вздыхаю – сообщение невозможно прочитать, оно было написано карандашом, да ещё мелко, с сильным наклоном. Ещё две реликвии бесполезны. А потом мне снова везёт. Раскрывшаяся открытка испорчена снаружи, но внутри остался разборчивый текст, написанный тем же косым почерком:

«Мой дорогой ангел мира и надежды, я все ещё томлюсь от неизвестности. Ты молчишь, моя прекрасная волшебница, и нет мне покоя без света, что ты приносишь моей измученной душе. Исцели скорее мою боль, забери сомнения и страх. Твой Джордж».

Поэтично, но непонятно. Волшебство, свет в душе, мир к ногам – у Джорджа явно случился перекос в нейронах. Перечитал возвышенных поэм о мирах получше нашего?

Я откапываю ещё два читабельных листика. Первый содержит кусочек письма без начала и конца:

«…унылые людишки. Самое главное – не следить за временем. Тогда оно идет спокойно, не затаивается в углах, не подкрадывается неслышно сзади, не убегает на месяцы вперед. Я научился не обращать внимания на время, и это, пожалуй, главное моё достижение. Теперь я свободен от диктата минут, свободен, как существо другого порядка. Не тревожься, моя прекрасная волшебница, я уверен в своих силах и могу…»

Судя по стилю, автором этого опуса тоже был Джордж. Если только мама не проводила конкурс на лучший образец графоманской бредятины.
Ещё один обрывок сохранил фрагменты дневника:

Вторник. Передал твой подарок Красавчику. Он так вилял хвостом, бедный.
Среда. Решил уравнение для Джека. С граничными условиями он ошибается, это ясно. Подождём, что будет в эксперименте.
Четверг. Заметил, что снова пришла осень. Жёлтые листья, холодные дожди. Обожаю осень. И тебя, моя дорогая волшебница...»

Почерк похож на руку Джорджа. Но дочитать дневник я не успеваю. Снизу раздаётся чуть тревожный голос Кирилла:
– Рита, спускайся, сюда кто-то идёт.

Следующая страница: 31. Розовый туман

Бедный ты мой артефакт, нет в мире к тебе сочувствия и понимания. Чёрное ты мое сокровище, магическое чудо. Что бы я без тебя делал. Помер бы уже раз десять.
«Талисман»