Татьяна Латукова. Ведьма в лесу

Серия детективных романов «Ведьма». Книга первая

Глава 15. Старший брат

После непродолжительных споров Кирилл соглашается, что поездка к старшему брату поможет мне получить ответы хотя бы на некоторые вопросы. Костя был взрослым, когда мама погибла, он знает о ней намного больше, чем я. А то, что мы не общались долгое время, не имеет значения: и я, и брат переросли травму внезапного сиротства, попробуем найти общий язык – может, и получится.

Саша поддерживает меня: не только сообщает телефон и адрес Кости, но и обещает уговорить его выслушать меня. Старший не выставит меня прямо с порога – а остальное зависит от меня.

Исчерпав семейную тему, Акела неожиданно спрашивает:
– А ты дружишь с Анютой? Помнишь, девушка у вас в гостях была? Симпатичная, светленькая с длинными волосами? У тебя случайно нет её телефона? Или мейла?

Насчет схемы «увидел-влюбился-телефон» я ошибалась.
– С каких это пор ты разыскиваешь девушек? Ты же избегаешь знакомств и отталкиваешь поклонниц?

Акела медлит с ответом. Боится показать, что заинтересован? Не хочет выдавать, что думает о светленькой девушке чаще, чем хочет? Дурачок, все эти игры для меня не имеют значения.
– Она не поклонница. Я обещал ей кое-что передать.

Если в моей власти, братик, сделать тебя счастливым, я сделаю. Пошелестев страницами записной книжки Кирилла, я диктую брату телефон и, как бы между прочим, выбалтываю:
– Хочешь секрет? Анютка – спортсменка: плавает, стреляет и на лыжах с трамплина прыгает. От неё все экстрима ждут, активного образа жизни, динамики. А у неё медленное хобби: она вышивает, но стесняется этого тихого увлечения. Так что путь к её сердцу лежит через восхищение её картинами. Понял?
– Ритка, ты самая лучшая сестра на свете!

А вот у моего старшего брата нет сестры. И никогда не было.

Костя всегда относился ко мне с предубеждением. И всегда был для меня недостижимо взрослым и серьёзным. Я играла в куклы, а он читал учебники, которые мне даже трогать запрещалось. Я осваивала букварь, а он расковыривал набор «Юный химик», от которого мне досталось две пустых пластмассовых баночки. Я корпела над химией в школе, а он поступил в институт и подработывал, получая настоящую зарплату. Единственным связующим звеном между нами был Саша, которого мы раздирали – каждый в свою сторону.

После смерти мамы мудрый Каа жёстко высказал и мне, и Акеле, что раз уж мы не родные друг другу, то и пробиваться в жизни должны каждый сам за себя. Пока братья пробивались, малявка Рите выживала, как могла. Моё «причаливание» к Одоевскому Костя счёл непристойной выходкой – и вычеркнул меня не только из настоящего, но даже из прошлого.
Смогу ли я это изменить?

Саша рассказывал мне о домике Кости, но в реальности «домик» оказывается большой усадьбой за глухим трёхметровым забором. С одного угла участка возведена даже своеобразная смотровая башня.

Выйдя из такси, я сомневаюсь, по тому ли адресу меня доставили. Нет, ошибки нет. Массивные чёрные ворота украшают нелепые золотые ангелочками, а сбоку висит табличка с тем самым адресом.

Позвонив в калитку, я открываю марафон переговоров с охранниками. Несколько раз поклявшись, что я ничего не продаю, я попадаю под надзор строгой женщины в костюме. От башни к центральному дому усадьбы – метров двести по дорожке из жёлтого кирпича. Как будто я перенеслась в иллюстрацию книжки про Изумрудный город. Это вселяет немного уверенности – обычно сказки заканчиваются более-менее хорошо.

Трёхэтажный особняк облеплен символами достатка – балконом, террасой, зимним садом и пристройкой для бассейна. Я и не предполагала, что брат пробился к такой состоятельности. Обидно, конечно, что этот делец не помог малышке, которая выросла рядом с ним. Но раз не помог – ведьма вольна делать, что хочет.

Константин ждёт меня в одной из гостиных, развалившись на огромной тахте. Его тёмно-синие штаны и бордовая рубаха похожи на пижаму. Изыск моды для богатых? А перегар под шёлком не спрячешь. Костя выглядит бесформенным и несчастным - устойчивый запах вчерашней попойки не могут перебить ни освежители воздуха, ни мятная жвачка, перекатываемая пьяницей во рту туда-сюда.

Судя по скривившемуся лицу, впечатления Кости тоже далеки о позитива. Выплюнув шарик жвачки, он грубо спрашивает, опустив церемонии приветствий и дежурных вопросов:
– Чё надо?
Мне нужно отвечать вот так, стоя в дверях?

Сделав несколько маленьких шажков вперед, я медленно сажусь на атласную поверхность вычурного стула:
– Костя, я хочу узнать о маме. Всего, побольше. Хочу понять, какой она была. Ты ведь лучше её знал. Расскажи мне, что помнишь? Пожалуйста.
– Подумать только, бесстыжая вспомнила о маме. Тебя снова вышвырнули из борделя?
– Я встречаюсь с хорошим парнем. Хочу выяснить, кто я.
– Ой-ой, да кто тебя, прошмандовку, честной бабой сделает? Проспись и не марай память матери. Она была неземной женщиной, а ты – словно кривое зеркало. Куда ни плюнь, везде изъяны.
– Я нашла мамины фотографии. Она была очень красивой. Наверное, мужчины были от неё без ума.
– Это всё, что тебя волнует? Мужчины? Дурой была, дурой помрёшь. Мама отца любила, если ты понимаешь, что такое любовь. А она понимала. И по-настоящему любила, на всю жизнь. Не в красоте дело, а в чувстве.

Костя делает паузу, чтобы отдышаться, и спокойным тоном выясняет:
– А где ты нашла фотографии?
– У одного фотографа. Он делал снимки мамы в стиле Серебряного века. Очень красиво получилось. Он и меня пытался так снимать, но Акеле не понравилось, хотя многие говорят, что я на маму похожа.
– Глупости не мели.
– Слушай, ну почему ты так меня не любишь? Я ничего плохого тебе не делала, ничего не просила. Меня удочерили, как и тебя усыновили.
– Мои родители умерли. Но они хотя бы существовали. А ты – никому не нужный выродок, ты должна была умереть. Всего полчаса не хватило – и не пришлось бы тебя терпеть.
– А в своих родителях ты уверен?
– Более чем. Я выкупил документы из дома ребенка, откуда нас мама забрала. В карточках всё честь по чести расписано. Моя мать при родах умерла, а отец на стройке погиб. Сашкины родители утонули. Мы – нормальные. Я даже могилы своих нашел. А вот ты – неизвестно кто. Ты – уродка по определению.
– Маму не смущало, что я подкидыш. Ты не можешь принять её выбор? Но не тебе его принимать, это было её решение.
– Она тратила на тебя кучу времени. Возилась с тобой, причёсывала, учила тебя танцевать, шила тебе костюмы. Как же, Риточке обязательно надо то, Риточке непременно нужно это. Новые туфельки, модное платьице, шёлковые бантики – всё для уродки. Тьфу! Даже думать об этом гадко.
– Она любила тебя не меньше. Ты получал всё, что хотел.
– Тогда мне казалось, что время бесконечно. А она не понимала, что тратит свои драгоценные силы на отброс. Она слишком рано ушла – и это ты отняла у неё время, которое могло быть моим.
– Тебе её не хватает. Но я в этом не виновата.
– Уходи, Маргарита. Ты только злишь меня понапрасну. Я не хочу тебя видеть, не хочу с тобой говорить.

Ладно. На выход – так на выход. Есть то, что не в нашей власти изменить. Если брат сделал меня ответственной за все беды мира, даже суд по правам человека не докажет обратного.

Вслед летит пренебрежительный вывод:
– Кстати. О твоих связях… Ты о генетике подумала? О том, какие уроды произвели тебя на свет? Поразмышляй – и не плоди себе подобных. Ты не должна рожать, ясно?

С какой стати это ничтожество решило, что может судить о моих связях, и, тем более, о возможных детях?!

Я о многом размышляю. Однажды я даже проконсультировалась у специалиста по генетике. И всё, что светило мне изрекло, укладывалось в короткую фразу «всякое бывает».

Отступив к двери, я выпаливаю:
– А почему мама не рожала? Может, у неё тоже были основания сомневаться в генетике?
Разумеется, я об этом пожалею. Но это будет уже потом.

Костя тяжело и неуклюже выбирается из подушек:
– Ах ты, погань… Самой мало вываляться в грязи, так ещё и память матери замарать хочешь?
– Это ты мараешь память матери! Ты свою-то родню до какого колена проверил? Точно уродов не было? Почему родня не рвалась тебя усыновить, может, подозревали, что ты семейные выверты унаследовал? Боялись такого урода в дом пустить?
– Пошла вон! Чтобы духу твоего здесь не было! Увижу – прирежу и в реку выкину. Поняла?
Лицо братца перекашивается от злости. Отступай, ведьма!

Коридор, поворот, площадка, лестница, коридор, двери… Я задерживаюсь у самого выхода – и получаю толчок в спину. Уцепившись за косяк, я удерживаюсь на ногах и выскакиваю на дорожку из жёлтого кирпича.
– Стерва! Гадина! Дура! – Костя срывается на визг.

Промчавшись по дорожке, я выскакиваю на улицу и останавливаюсь уже за воротами. Брат выбегает следом.
– Прости, я слишком резко выразилась.
– Ведьма!
Резкое движение руки, кулак, нацеленный в лицо…
О-ой…

Я успеваю чуток увернуться, но удар силён, и я теряю равновесие. Полежу, о вечном подумаю…

Приступ острой паники лишает меня остатков сил. Сжавшись в комочек, я дрожу и задыхаюсь от ужаса – спасения нет, я уже не встану. За отчаянием накатывает апатия – пожалуйста, не надо показывать мне картинки всей жизни, просто заберите меня к маме…

Тики-таки, ведьма, хватит валяться. Рядом никого нет, лишь позолоченные толстозадые младенцы с крыльями безмятежно улыбаются, будто ничего и не произошло.

Я знаю, что мир несправедлив, что люди жестоки. Так на кой ляд меня тянет и тянет снова в этом убедиться? Щека горит огнём, левый глаз не открывается, руки трясутся как у старушки, страдающей от болезни Паркинсона. Доспрашивалась.

Кубики идеально чистого, прозрачного льда касаются щеки и снимают боль, стирают грязь, смывают обиду. Дрожь уходит, сердцебиение выравнивается. Мысленно бросившись в целую ванну изо льда, я чувствую, как спасительный холод успокаивает, возвращает ясность мышления.

Поднявшись на ноги, я подбираю сумку и позволяю своей тёмной стороне вырваться на волю. Плюнув на ворота, я под прицелом камер наблюдения, от всей души желаю зла:
– Будь проклято это место! Не видать тебе ни счастья, ни удачи! Ты пожалеешь!

Ночной поезд возвращает меня в столицу, и мелькающие за окном огоньки манят очарованием неизвестности. Где-то там, рядом с этими огоньками, люди любят друг друга, растят детей, радуются жизни. А я прячу воспоминания о счастливом детстве поглубже и подальше. Нет у меня брата Кости. Да и не было никогда.

Следующая страница: 16. Три ищейки

Толстые волчьи морды с трех сторон от маленькой курочки клацали зубами. Есть ли шансы на свободу, если курочка как выпрыгнет и как вцепится в одну из морд? По всему выходило, что шансов нет.
«Ведьма в лесу»