Татьяна Латукова. Ведьма в лесу

Серия детективных романов «Ведьма». Книга первая

Глава 18. Милый дом

Хилое дитя со смощенным личиком и кривыми ножками выползает на белый свет. Неловко перехваченный повитухой, ребёнок издаёт тихий всхлип. Полный боли взгляд роженицы скользит по тельцу младенца. Какое разочарование – миру явилась новая утроба для продолжения рода человеческого.

Жалкое синее существо ставит крест на мечтах матери о сыне. О мальчике. О мужчине, которого можно будет возвести на алтарь нерастраченных чувств и отдать всю себя в жертву ненасытному мужскому существу…

  Почему нельзя заказать весёлое сновидение?
Мой тихий стон будит Кирилла, и он вытаскивает меня из акушерских будней – крепко прижимает к себе и укачивает, шепча какие-то глупости. Я размякаю – как кусочек хлеба под дождиком. А утром уже сложно восстановить образы из сна.

Кто была эта роженица? Моя мать? Другая женщина? Я не могу вспомнить её лица, а если и вспомню – возможно, не узнаю, как не узнала во сне. Чьё рождение я видела? Своё? Или это была другая девочка? Я настроилась на раскапывание семейных историй, и подсознание подсунуло мне материнские страдания, с которых всё начинается? Кто-нибудь знает ответы?..

На вечер я планирую шоу «Фея кулинарных чудес». Белый фартучек с ярким красно-жёлтым узором отвлечёт Кирилла от того прискорбного факта, что готовить я не умею. Все эти соусы, обжарки-пропарки, маринады, приправы и прочие изюминки разных блюд – для меня как тёмный лес. Точнее, как горное ущелье. В лес я зайду и не сильно испугаюсь, а вот прыгнуть в ущелье даже при наличии парашюта будет испытанием не из простых.

Фартучек справляется со своей задачей, и я пытаюсь превратить романтическое настроение в авантюристическое. Подсунув милому тарелку с мороженым, я невзначай выкладываю:
– Я хочу домой к отцу попасть. Поможешь мне немножко?

Кирилл спокойно улыбается, подтверждая, что готов на всё. Но остатки его разума, стряхнув с себя любовный флёр, уточняют:
– Ты хочешь что-то тяжёлое прихватить?
– Да нет, порыться в отцовских бумагах. Уточнить кое-что о маме. Может, что-то интересное о себе найти.
– Втихаря, что ли?
– Скажем так: тихо и незаметно.
– Дверь взламывать придётся?
– Нет, у меня ключи есть. Отец за десять лет не удосужился замки поменять. Вряд ли занялся этим на прошлой неделе.
– Ты не хочешь одна туда идти?
– Да боязно как-то.

Кирилл перекатывается по кровати и подсовывает мне под нос полную ложку растаявшей сладкой жижи. Измазав мороженым мой рот, нос и щёки, он весёлым тоном влезает в невесёлое:
– Не понимаю я твоего заискивания. Отец бил тебя?
– Нет, что ты. Так приличные люди не поступают.
– Прости, что такое говорю, но, может, он обозначил свой интерес к тебе как к женщине?

Отец знает, что я женского пола, но для него это нарицательное обозначение. Тумбочка или яблоня – тоже женского рода.

Кирилл истолковывает моё замешательство по-своему:
– Я шокировал тебя? Но лучше спросить, чем генерить фантомы. Всё прояснилось – и я спокоен.
– Отец – фанат одной женщины. Моей мамы. Думаю, он смутно догадывается, что другие женщины существуют, но не понимает, что могут быть отношения с кем-то, кроме неё.
– Он ещё не старый мужик. Да и видный такой. Неужели юбчонки рядом не крутится? Сложно поверить. Может, он это не афиширует, а ты и не знаешь.

Кирилл пытается сделать стойку на голове, но не удерживается на мягкой опоре и сваливается. Отдышавшись, он спрашивает:
– Когда мы штурмуем твердыню?
– До конца недели. Отец уехал в Саратов на семинар.
– А-а, то есть нам не грозит встретить злого родителя с обрезом наперевес? Тогда что ты дрожишь, как осиновый лист?

Не знаю. Я регулярно думаю, что изжила в себе ужас тех нескольких дней, когда моя спокойная жизнь превратилась в кошмар наяву. Но страх возвращается. Я не боюсь жалкого человека, запершего себя в своих иллюзиях. Но я боюсь отца как воплощение силы, уничтожающей твои планы на завтра, на весь следующий год, а позже оказывается, что и на всю жизнь.

Язык не повернётся рассказать Кириллу о том, как отец выставил меня из дома. И это повлечёт за собой вопросы, что было дальше. Обойдёмся пока.

Журналист вникает в проблему с профессиональным рвением:
– Слушай, а ты ведь прописана там, у отца?
– Не знаю. Я не выписывалась.
– А квартира приватизирована?
– Да, давно. Но всё оформлено на отца.
– Если тебя не выписали, у тебя есть законное право проживания. И ты можешь войти в квартиру в любое время – есть там твой отец или нет.
– Если я сделаю это без его разрешения, он быстро решит все вопросы с моей выпиской и заменой замков.
– Ладно. Обсудим потом. А в Холмса и Ватсона поиграем завтра, после обеда.

Родной дом встречает меня стерильностью и равнодушием. Я ни разу не слышала, чтобы у отца была домработница, но привычная чистота – наверняка результат женского труда. То есть в доме каждую неделю бывает женщина. И она на несколько часов остаётся рядом с отцом – вряд ли он доверяет квартиру постороннему человеку.

Так или иначе, Кирилл прав – я законсервировала момент из прошлого, а жизнь не стоит на месте.

Родители получили трёхкомнатную квартиру как многодетная семья, но в этой поддержке государства наверняка крылись свои подводные камни.

Самая большая комната сначала была детской, но после того, как старшие птенчики вылетели из гнезда, отец сделал перестановку. Ему требовалось больше пространства для творчества, и я переселилась в бывшую спальню родителей. А после моего ухода эта комната стала гостевой. Здесь останавливаются соратники отца, приезжающие на столичные мероприятия. Скупердяи, неужели им удобно ворочаться на подростковой кровати со сплющенным матрасом?

Кирилла притягивает кабинет писателя Рогальского.
Финансовый успех, снизошедший на отца, трансформировался в интерьер, который был бы более уместен в английском замке. Дубовые настенные панели, книжные шкафы во всю стену, массивный стол на резных ножках – сюда просятся сэры и пэры в сюртуках и цилиндрах. Впечатление портят низкий потолок типовой многоэтажки и пейзаж за окном: серый двор диссонирует с письменным набором из красной яшмы.

Я застала только самое начало работ по отделке кабинета. Попав впервые в законченный интерьер, я испытала благоговейный восторг от получившейся торжественной красоты. Но потом жизнь занесла меня в другие кабинеты, и я поняла, что созданная отцом обстановка была лишь грубым подражанием.

Качество работ по дереву, да и само состояние исходного сырья оставляли желать лучшего, потёки лака создавали ощущение неаккуратности. Расположение полок, скопированное с журнала, оказалось неудобным. Несмотря на вгроханные в кабинет деньги, результат оказался посредственным. Или я пристрастна?

Усевшись на диван, Кирилл зачитывается собранием мотивирующих афоризмов. И рядом, и не мешает, и выдумывать, чем его занять, не нужно. Умница!

На рабочем столе отца стоит фотография: Женя и Маша обнимаются с тем же другом, которого я увидела на одном из детских снимков. Дети не разбираются в том, кто все эти взрослые, которых притаскивают родители, и я не присматривалась, не придавала значения взрослым на семейных фотографиях. Но не случайно мужчина показался мне знакомым.

Фотография со стола была сделана, когда отец и его приятель были ещё зелёными юнцами, а вот мама уже притягивала мужские взгляды – стройная, элегантная, чуть капризная, но ещё наивная дива. Греческая причёска, бархатный взгляд, лёгкая туника, точёные ножки, цепочка на тонкой щиколотке – как не залюбоваться, как не влюбиться?

Раздраконив рамку, я вытаскиваю хрупкий чёрно-белый снимок. На его обороте сделана косая надпись: «Маше и Жене на память». Чуть ниже – размашистая подпись: Frend. А слабо было написать имя, фамилию, отчество, дату рождения, адрес и способ связаться через двадцать лет?

Собирая рамку, я прикидываю, сколько времени займёт обыск книжных шкафов. Все секции можно не просматривать – отец любит порядок, всего одна полка заполнена папками и коробками с документами. На коробках наверняка есть распечатанные ярлычки, подсказывающие, что внутри. Остаётся надеяться, что отец не додумался прятать семейные секреты под случайными надписями. Вот, например, папка «Материалы к конференции МАКТОБ». Вроде бы очевидно, что «мактоб» – не то, что интересно. Но если хочешь кого-нибудь запутать, лучше «мактоба» ничего и не придумаешь.

Отец не любит путаницы. В углу полки с документами я нахожу три папки с аккуратными наклейками: «Домашний архив», «Дети» и «Семейное фото».

Первые две папки содержат копии разных житейских бумаг. Некоторые, как, например, свидетельство о браке родителей, кажутся примечательными, но это просто документы. Другие, с виду скучные, добавляют достоверности уже известным мне сведениям. Страницы из трудовой книжки мамы подтверждают её работу в конкретных местах в конкретные годы. Но мне не удаётся увидеть что-нибудь новое между строк.

Семейные фотографии аккуратно разложены по датам, темам, местам. Бегло перебирая конверты, я нахожу один интригующий – с наклонной надписью «frend».

Два обнимающихся пацана лет по десять-одиннадцать. Два старшеклассника в школьной форме. Два парня с одной девушкой у моря. Двое мужчин в костюмах возле одной невесты. Двое мужчин и одна женщина с компанией детишек. Двое мужчин и одна женщина на выставке картин. Двое мужчин, скорбно склонивших головы возле одной могилы…

Снимков у могилы оказывается два. На обороте одного почти стёрлась пометка карандашом: «2 экз. для F».
Значит, это Френд был третьим, не совсем лишним, в отношениях Жени и Маши.

Отец уже в юности выглядел благородно, даже в шортах и майке. Рядом с отцом Френд и в парадном костюме неказист – будто работяга забежал на похороны с соседней стройплощадки. Идеальный муж-угодник и брутальный любовник без тормозов?

Вот правильный Женя. Надёжный, организованный, спокойный. На него можно положиться, ему можно довериться. Он романтичен, он нравится людям.

Вот ершистый Френд. Импульсивный, решительный, сильный. Он ничего не боится, он может снести горы. Его побаиваются, но его и уважают.

Противоположности притягиваются, два пацана подружились – что не мог один, легко получалось у другого. Вместе они могли покорить мир. Но Маша приворожила их обоих.

Забрав одну похоронную фотографию, я максимально аккуратно складываю остальные – как были. Незачем давать отцу повод для подозрений.

Что ещё здесь можно откопать?
Frend – по-английски «друг». Друг семьи или друг Жени и Маши по отдельности, пусть и в разных смыслах – это понятно. Но не основано ли прозвище на созвучии с именем-фамилией? Френд может быть Фёдором или Фёдоровым, например.

В верхнем ящике стола лежит толстая телефонная книга. Отец педантично вписывает в неё все свои контакты. Сделал ли он исключение для Френда?

Увы, в книге нет ни одного Френда, зато есть семь Фёдоров. Трёх можно не считать – это дети издательских работников. Кто-то из оставшихся может быть Френдом, а может и не быть им.

Ящики стола – ещё один образцовый склад накопленных за жизнь вещёй. Впечатляет коллекция корочек, начиная с партийного билета КПСС и заканчивая сувенирной книжицей «Члена приличного общества». А вот собрание значков «Будь успешным» и «За мной в светлое будущее» смотрится уныло.

Никаких подсказок о Френде среди значков нет. Я выяснила, что он важен, но не узнала, как его найти.

Кирилл закрывает за мной дверь квартиры. Я благодарно улыбаюсь и подставляю губы под его сладкий поцелуй. Но внутри моей головы уже идёт работа по планированию звонков и визитов на ближайшее время. Кто-нибудь расскажет мне, кто такой Френд. Пусть друзья отца посмеются над бестолковой неудачницей Ритой, пусть завистницы мамы позлорадствуют над бедами её бестолковой дочери. Главное – пусть болтают. А слушать я умею.

Следующая страница: 19. Тупики и стены

Проклятая война. В магазинах нет плюшевых медведей. Вот какая, казалось бы, связь? Я думал, думал, ничего вменяемого по этому поводу не придумал.
«Талисман»