Татьяна Латукова. Ведьма в лесу

Серия детективных романов «Ведьма». Книга первая

Глава 2. Семейный секрет

Неделя, другая – и я заскакиваю к фотографу. Не потому, что мне захотелось позировать. Уже давно никто не заговаривал со мной о маме, и я подумала, что будет любопытно повыспрашивать Диониса о том о сём.

Дионис мечется по студии – в творческом ударе. Увидев меня, он издаёт малопонятные восклицания и потрошит шкафы – собирает барахло, которое должно символизировать старое-новое, мёртвое-живое и что-то ещё подобное. В итоге он водружает на меня чёрный парик под Мирей Матье и шляпу, увидев которую любая красотка рококо скончалась бы от невыносимой зависти. А вместо платья мне приходится облачиться в халат с множеством висящих лоскутов. По команде Диониса я то сижу на роскошном красном диване, то лежу на чёрно-белом ковре, то зависаю над огромным подоконником.

Дионис снимал меня и раньше. Моё лицо, неузнаваемое под макияжем, дважды засветилось на международных биеналле, но лишь теперь он вдохновляется придуманным для меня образом и чем-то, что видит в окошке своей камеры. До меня доносится возбужденный шёпоток девчонок-моделей, парочка-другая которых всегда пасётся в студии: «Дионис творит! Гений! Фотограф века!»
– Ты, Риточка, потрясена будешь. А ещё говорят, от нас что-то зависит. Все, все уже заложено. Вот они, гены-хромосомы. И руки у тебя, как у матери. С такими же длинными пальцами. Потрясающе!

Когда творческий азарт фотографа немного остывает, я решаюсь выдать Дионису семейный секрет:
– Денис, ты только не обижайся, но то, что я похожа на мать, доказывает только то, что воспитание закладывает в нас куда больше, чем кажется.
– Не понял, к чему ты клонишь.
– Меня удочерили. В три года. Мы с мамой не родные друг другу. Во мне не заложены её гены.

Дионис долго смотрит на меня, склонив голову набок, и решительно отвергает факты:
– Не может быть, чтобы не было никакого родства.
– Ну, бывают же люди-двойники. Наверное, поэтому она и приметила меня в детдоме.
– Почему я ничего об этом не знаю?
– Изначально никто ничего не скрывал. Некоторые факты сначала тихо умалчивали, не афишировали. Потом за давностью лет всё, что называется, быльем поросло.
– А твои братья?
– Их тоже усыновили. У мамы не могло быть детей.

Дионис доходит до бара, наливает себе чего-то крепкого из пузатой бутылки, рывком опрокидывает содержимое стакана в рот, выдыхает и лишь потом высказывается:
– Я поражен. До глубины души. В этой истории что-то не сходится. У тебя есть мамины фотографии?
– Дома есть. Но я туда соваться не буду. Ты же знаешь, мы с отцом не ладим. Мне его лишний раз злить не хочется.
– Ладно, я как эти твои фотки сделаю, пороюсь в старых коробках, тогда ты сама всё увидишь. Ты по масти другая, это да, но в остальном сходство неоспоримое. Ты когда на вечеринке появилась, я прямо замер. У твоей матери тоже было жёлтое платье, и на мгновение я решил, что вижу её призрак. Она была такой необыкновенной, неземной, и я бы не удивился, если бы она превратилась в привидение. Я был разочарован, что это всего-навсего её живехонькая дочь.
– Мне не по себе. Но спасибо. Ты хорошо знал маму?
– Как сказать. Тебя вот хорошо знаю? Насколько мне камера позволяет. Ты – комнатный цветочек с хрупкими лепестками, вынужденный расти не в тёплой уютной оранжерее, а на обочине скоростного шоссе. И ты не обычная девушка, каких полно в этом городе, ты выносливей пустырника и вредней чертополоха.
Комплимент? Сомнительный какой-то.
– А Маша всегда и везде была шикарной розой. В любых условиях она завораживала чем-то таинственным, спрятанным между лепестков. Её любили за красоту и одухотворенность, за страстность и гордость. Посмотри, как Ариадна пыжится быть неотразимой – это она твою мать копирует, хотя и с успехом провинциальной мартышки.

Я смеюсь, представив себе некую мартышку с чертами лица великой актрисы. Дионис улыбается и продолжает:
– У твоей матери было много обожателей, но она сама была замкнутой. С виду общительной, весёлой, но не откровенной. Ариадна сейчас о великой дружбе глаголет, но кто знает, что было бы, доживи Маша до нынешних лет.
– А в её великую любовь с отцом ты веришь?
– Да. Это было помешательство, во всяком случае, с его стороны точно. Он глаз от неё отвести не мог. И готов был на всё ради одной её улыбки. Знаешь, это только звучит красиво, но на деле пугает. Прикажи она ему выпрыгнуть в окно, он бы, не задумываясь, прыгнул в тот же момент. Думаю, твою мать такая самоотверженность напрягала – она всегда была очень точна в своих пожеланиях. Зато никогда ни о чем не беспокоилась, полагалась на мужа. Сообщала ему о том, что нужно купить, достать, сделать – и забывала о проблеме.
– А мы, дети? Ты, правда, не знал, что мы приёмные?
– Милая, я не настолько стар, как тебе хочется это представить. Я с твоими предками познакомился, когда ты уже в школе училась. Думаешь, меня волновало твое существование, не говоря о прочих тонкостях твоего бытия?
– Ты сказал, что у тебя есть мамины фото.
– Да, однажды я сделал для неё серию, но ей не понравилось.
– Пообещай, что как-нибудь найдешь их, ладно?
– Ритуля, я пообещаю хоть луну с неба, только это ничего не будет стоить. Но если тебя мать интересует, поговори с Ариадной, с отцом, узнай, как она жила, с кем общалась. Может, и ребус с удочерением решишь.

Дионис быстро пропускает ещё стаканчик. Все эти откровения явно охладили его художественный раж. Поболтав ещё немного о своей будущей великой выставке, он меня выпроваживает, пообещав прислать мои снимки, «как только я решу, что они готовы», и мамины старые фото, «если вдруг о них вспомню». По опыту я знаю, что все это равновероятно может означать любой день от завтра до никогда.

Не сглупила ли я, раскрыв свое удочерение Дионису? Я узнала о том, что я – приёмный ребёнок, около десяти лет назад, через две недели после похорон матери. Однажды вечером, после проверки уроков, отец усадил меня за стол и деловым тоном поставил меня в известность о том, что я – подкидыш. Меня нашли на улице и, как всякую подобную шваль, поместили в дом ребёнка. Мама случайно увидела меня за забором этого мерзкого заведения, и я, подлое существо (трех лет от роду), обманным путем (состроив умильную мордашку) втёрлась к ней в доверие. Отец был категорически против, но мама уговорила его забрать домой лживое отродье, из-за которого семье пришлось пережить множество неисчислимых бед (двойки за поведение, отиты, простуды, траты на платья и колготки)…

Истории братьев оказались примерно такими же, кроме одной детали – их родители умерли, и в детском доме они оказались из-за того, что никто из родственников не пожелал взять малюток к себе. Костика усыновили в четыре года, и почти сразу за ним забрали двухлетнего Сашу. Я в тот момент только появилась на свет и оказалась в доме Рогальских ещё через три года…

Какое-то время после этих откровений я обвиняла отца в жестокости, но потом поняла, что он был всего-навсего честен. Когда-то он принял нас, потому что так хотела мама, которую он безумно любил. Но без неё вытерпеть нас он не смог.

После смерти матери двадцатилетний Константин перевелся из столичного университета в захудалый провинциальный вуз Дальнолесинска. Город был выбран наобум, но там же Костя и обосновался после окончания учебы. Проворачивая дела вокруг порта, он быстро встал на ноги, обустроился и зажил размеренной жизнью предпринимателя средней руки.

Александр перетерпел до восемнадцати и ушел в армию, а после завербовался по контракту. С развитием военных конфликтов он предпочёл уйти со службы и с подачи Кости занялся портовыми делами, но уже в Питере.

С отцом осталась только я. Девочка с фантазиями о неведомой женщине, материализовавшейся в одной отдельной точке пространства-времени лишь для того, чтобы произвести меня на свет. Я придумывала о биологической матери всякие истории. Разумеется, она была глубоко несчастной, трепетной и юной женщиной. Родила меня от большой любви, но обстоятельства разлучили её с любимым, и она оставила меня на время, пока ветер не переменится. Увы, несчастная попала в ужасные беды и умерла в горе и одиночестве, так и не увидев свою милую крошку (Диккенса я прочитала позже). На некоторый период я сделала из биоматери женский вариант Робинзона Крузо: она попала в кораблекрушение и выживает на необитаемом острове только для того, чтобы найти и обнять меня со слезами. Потом были жертва политических интриг, разведчица в плену врагов и бедняжка, потерявшая память.

Все эти сказки не были предательством мамы – лишь попыткой спастись в иллюзорном мире. Настоящий мир подчинялся железной воле отца. Два года я старалась быть тихой и незаметной, чтобы не нарываться на бесконечные нотации с неизменным выводом о том, что я должна беречь память о маме. А потом оказалось, что все обязательства отец по отношению ко мне выполнил, и я могу быть свободна. Проще говоря, вольна катиться на все четыре стороны. Я и покатилась…

Следующая страница: 3. Книжная ярмарка

Давай, исчадие, забирай святыню чужого народа и тащи её на свет. Даже если боги над таким каламбуром не посмеются, мы с тобой потом над собой поржём. Как сами себе боги.
«Талисман»